Неточные совпадения
Люди судорожно извивались, точно стремясь разорвать цепь своих рук; казалось, что с каждой секундой они кружатся все быстрее и нет предела этой быстроте; они снова исступленно кричали, создавая облачный вихрь, он расширялся и суживался, делая сумрак светлее и темней;
отдельные фигуры, взвизгивая и рыча, запрокидывались назад, как бы стремясь упасть на пол вверх
лицом, но вихревое вращение круга дергало, выпрямляло их, — тогда они снова включались в серое тело, и казалось, что оно, как смерч, вздымается вверх выше и выше.
И если индивидуальная истина есть вообще contradictio in adjecto даже в области познания, то уж тем более в области религии, где каждый
отдельный индивид перед
лицом Бога ощущает себя как человек или как человечество.
Мы часто знаем по именам
отдельных песнословцев, художников и зодчих, приносивших сюда свои творческие дары, но иератическое значение эти дары получали лишь после того, как в огне молитвы сплавлялись с общим массивом религиозного культа, утеривая свое индивидуальное
лицо.
Всего сильнее действовала она на нашу публику в пьесе, изображающей жизнь английской королевы Елизаветы. Она и умирает на сцене. По созданию
лица, по реализму
отдельных положений это было самое оригинальное из того, что она тогда исполняла.
Тихо, разрозненно, в разных местах набитого народом храма зародилось сначала несколько
отдельных голосов, сливавшихся постепенно, как ручьи… Ближе, крепче, громче, стройнее, и, наконец, под сводами костела загремел и покатился волнами согласный тысячеголосый хор, а где-то в вышине над ним гудел глубокий рев органа… Мать стояла на коленях и плакала, закрыв
лицо платком.
Оба эти
лица вели между собою спокойный разговор, который, однако, не тек плавным потоком, а шел лаконически,
отдельными замечаниями, насмешечками и сдержанными улыбками, дополнявшими лаконические недомолвки устной речи.
Каторжные и беглые занимали
отдельную камеру — это аристократы ссылки. В ней сравнительно господствует тишина. Они ведут себя степенно, чинно, почти величаво, как бы в сознании своего превосходства над остальными пассажирами баржи, превосходства, добытого важностью совершенных преступлений. Их полубритые головы придают и без того несимпатичным
лицам выражение зверское, отталкивающее.
— Я только, господа… Я, господа, может быть, ошибаюсь, — заговорил он, заикаясь и смущенно комкая свое безбородое
лицо руками. — Но, по-моему, то есть я полагаю… нужно в каждом
отдельном случае разбираться. Иногда дуэль полезна, это безусловно, и каждый из нас, конечно, выйдет к барьеру. Безусловно. Но иногда, знаете, это… может быть, высшая честь заключается в том, чтобы… это… безусловно простить… Ну, я не знаю, какие еще могут быть случаи… вот…
— Жизнь людей, нравственно связанных между собою, похожа на концентрические круги, у которых один центр, и вот в известный момент два
лица помещались в самом центре материального и психического сближения; потом они переходят каждый по своему
отдельному радиусу в один, в другой концентрик: таким образом все удаляются друг от друга; но связь существенная у них, заметьте, не прервана: они могут еще сообщаться посредством радиусов и, взаимно действуя, даже умерщвлять один другого, и не выстрелом в портрет, а скорей глубоким помыслом, могущественным движением воли в желаемом направлении.
За
отдельными столиками обыкновенно сидели, кушали и пили разные, до шестого класса включительно, служебные
лица вместе с своими просителями, кои угощали их обильно и радушно.
Карточных игроков, разместившихся в особой
отдельной комнате, было тоже немало, и посреди них виднелась заметная фигура Калмыка и напоминающая собой копну сена фигура Феодосия Гаврилыча: он играл в пикет с Лябьевым и имел более чем когда-либо бессмысленно-серьезное выражение в
лице.
Лицо слепого, вместе с напряженным вниманием, выражало удовольствие; он, видимо, любовался каждым
отдельным тоном, и уже в этой чуткой внимательности к элементарным звукам, составным частям будущей мелодии, сказывались задатки артиста.
Только переживающий в себе все мировое и все мировым, только победивший в себе эгоистическое стремление к самоспасению и самолюбивое рефлектирование над своими силами, только освободившийся от себя
отдельного и оторванного силен быть творцом и
лицом.
Вокруг них осторожно кружились шпионы, ловя чуткими ушами
отдельные возгласы, запоминая
лица, манеры и слова, а с другой стороны улицы на них смотрела группа полицейских с револьверами у пояса.
Жандармы, которым была поручена развозка арестантов и охрана их в суде, были прекрасные ребята, любезные, непридирчивые и редко в чем отказывали заключенным; так, например, для
лиц более приличных они отводили
отдельную комнату, приносили из ресторана завтрак, обед, вино и пиво.
Я молча смотрел на нее. Ребра — железные прутья, тесно… Когда она говорит —
лицо у ней как быстрое, сверкающее колесо: не разглядеть
отдельных спиц. Но сейчас колесо — неподвижно. И я увидел странное сочетание: высоко вздернутые у висков темные брови — насмешливый острый треугольник, обращенный вершиною вверх — две глубокие морщинки, от носа к углам рта. И эти два треугольника как-то противоречили один другому, клали на все
лицо этот неприятный, раздражающий X — как крест: перечеркнутое крестом
лицо.
Конечно нет, потому что красота заключается не в
отдельных чертах и линиях, а в общем выражении
лица, в том жизненном смысле, который в нем проявляется.
Пристав Выборгской части, Ф., арестовавший его, выразился в официальном акте следующим образом: „Хотя в списке студентов, подлежащих аресту, Колениченко и не значится, но он, пристав, счел не лишним и его арестовать!“ Колениченко жил в
отдельной квартире, один, и у него никто не проживал из
лиц, подлежавших аресту.
После того были разобраны все моменты драмы в их
отдельных, для каждого
лица, условиях. Ботвель неясно представлял внутреннее расположение помещений гостиницы. Тогда Биче потребовала бумагу, что Ботвель тотчас принес. Пока он ходил, Биче сказала...
Шампанское, истребляемое дюжинами, оказывало свое действие: сплошной гул стоял в павильоне, и произносившему тост приходилось каждый раз, прежде чем начать говорить, долго и тщетно стучать ножом по стакану. В стороне, на
отдельном маленьком столике, красавец Миллер приготовлял в большой серебряной чаше жженку… Вдруг опять поднялся Квашнин, на
лице его играла добродушно-лукавая улыбка.
Поворота назад быть не могло, так как ни
отдельный человек, ни целый народ не возвращается из юношеского возраста к детству и от зрелого возраста к юношеству; но могли и должны были быть частные отступления от преобразовательного плана, вследствие отсутствия одной сильной воли, вследствие слабости государей и своекорыстных стремлений
отдельных сильных
лиц.
В
отдельных комнатах были устроены разные аттракционы. Распорядительницы-комсомолки с веселыми
лицами зазывали желающих набросить удочкою кольцо на горлышко бутылки или с завязанными глазами перерезать ножницами нитку с тяжестью. В комнате № 28 танцевали под гармонику вальс, краковяк, тустеп. Здесь усердно отплясывал Васенька Царапкин, — в крахмальном воротничке, а из бокового кармашка пиджака выглядывал ярко-зеленый шелковый платочек. Танцевали больше парни с парнями, девчата с девчатами.
За двумя длинными столами помещались служащие, обложенные кипами бумаг; у самой решетки, за
отдельным столиком, сидел кассир, старик лет под шестьдесят, с выбритым деревянным
лицом и старинными очками в серебряной оправе на носу.
Только мало-помалу из этой бесформенной шевелящейся массы начинают выступать
отдельные фигуры и
лица, и вы, наконец, разбираетесь в работе этого муравейника.
Мы почти никогда не умеем ясно различить
отдельных моментов в жизни исторического
лица и представляем его себе в полном блеске его чрезвычайных качеств и деяний, в том виде, как он сделался достоянием истории.
Они прошли по коридору бань, скрывая свои
лица, как будто от стыда, и скрылись в
отдельном номере. Олимпиада тотчас же сбросила платок с головы, и при виде её спокойного, разгоревшегося на морозе
лица Илья сразу ободрился, но в то же время почувствовал, что ему неприятно видеть её спокойной. А женщина села на диван рядом с ним и, ласково заглянув в
лицо ему, сказала...
«Жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла, как
отдельная жизнь. Она имела смысл только, как частица целого, которое он постоянно чувствовал». Больной и слабый, Каратаев сидит в своей шинельке, прислонившись к березе. Идти он не может. И он знает, что французы сейчас его пристрелят. «В
лице Каратаева, кроме выражения вчерашнего радостного умиления, светилось еще выражение тихой торжественности».
В камере сидело пять женщин. Жена и дочь бежавшего начальника уездной милиции при белых. Две дамы, на которых донесла их прислуга, что они ругали большевиков. И седая женщина с одутловатым
лицом, приютившая Катю в первую ночь, — жена директора одного из частных банков. С нею случилась странная история. Однажды, в отсутствие мужа, к ней пришли два молодых человека, отозвали ее в
отдельную комнату и сообщили, что они — офицеры, что большевики их разыскивают для расстрела, и умоляли дать им приют на сутки.
Томичам пришлось на свой счёт провести к себе
отдельную ветку, дабы, как университетскому сибирскому городу, не ударить в грязь
лицом и соединиться с путём, разносящим по Сибири и далёкой Маньчжурии русскую культуру.
Заметка о Фоме начиналась описанием кутежа на плотах, и Фома при чтении ее стал чувствовать, что некоторые
отдельные слова покусывают его, как комары.
Лицо у него стало серьезнее, он наклонил голову и угрюмо молчал. А комаров становилось все больше…
У стены, заросшей виноградом, на камнях, как на жертвеннике, стоял ящик, а из него поднималась эта голова, и, четко выступая на фоне зелени, притягивало к себе взгляд прохожего желтое, покрытое морщинами, скуластое
лицо, таращились, вылезая из орбит и надолго вклеиваясь в память всякого, кто их видел, тупые глаза, вздрагивал широкий, приплюснутый нос, двигались непомерно развитые скулы и челюсти, шевелились дряблые губы, открывая два ряда хищных зубов, и, как бы живя своей
отдельной жизнью, торчали большие, чуткие, звериные уши — эту страшную маску прикрывала шапка черных волос, завитых в мелкие кольца, точно волосы негра.
Он вышел, а я подошел к кровати, думая, не вызовет ли ее вид желания спать. Ничего такого не произошло. Я не хотел спать: я был возбужден и неспокоен. В моих ушах все еще стоял шум;
отдельные разговоры без моего усилия звучали снова с характерными интонациями каждого говорящего. Я слышал смех, восклицания, шепот и, закрыв глаза, погрузился в мелькание
лиц, прошедших передо мной за эти часы…
Ничто не вызывало особенных размышлений, пока из
отдельных слов, взглядов — неуловимой, но подозрительной психической эманации всех трех
лиц — у Попа не создалось уверенности, что необходимо экстренно вызвать Дюрока и Эстампа.
Стараясь по возможности поручать воспитание детей
отдельному доверенному
лицу, отец соображал, что для брата моего Васи, воспитывавшегося, подобно мне, в Верро у Крюммера, не может быть лучшего места для приготовления в университет, чем дом Матвеевых в Киеве. Поэтому, дождавшись зимы, отец отправился в заветных кибитках за сыном в Верро, покуда я раздумывал об окончательном направлении своего жизненного пути.
Мы шли и шли дальше. Нигде ни одного русского
лица. Деревень здесь почти не было, были
отдельные густо рассеянные хутора по три, по четыре фанзы вместе. Китайцы у ворот внимательно и по-обычному молчаливо-бесстрастно провожали нас взглядами.
В Суздальской тюрьме содержалось четырнадцать духовных
лиц, всё преимущественно за отступление от православия; туда же был прислан и Исидор. Отец Михаил принял Исидора по бумаге и, не разговаривая с ним, велел поместить его в
отдельной камере, как важного преступника. На третьей неделе пребывания Исидора в тюрьме отец Михаил обходил содержащихся. Войдя к Исидору, он спросил: не нужно ли чего?
— Условия чрезвычайно простые: передать другому
лицу свои бумаги, с которыми то
лицо и вступит в брак с известной особой, а бумаги с подписью о совершении бракосочетания возвратить. Молодой муж подаст прошение о выдаче жене
отдельного вида на жительство как в России, так и за границей, передаст его опять же заинтересованному
лицу, положит себе в карман пятьдесят тысяч рублей и может идти на все четыре стороны.
Но до сих пор в произведениях искусства господствует мелочная отделка подробностей, цель которой не приведение подробностей в гармонию с духом целого, а только то, чтобы сделать каждую из «их в отдельности интереснее или красивее, почти всегда во вред общему впечатлению произведения, его правдоподобию и естественности; господствует мелочная погоня за эффектностью
отдельных слов,
отдельных фраз и целых эпизодов, расцвечивание не совсем натуральными, но резкими красками
лиц и событий.
Но как искусство олицетворяет все в
отдельных образах, то обыкновенно борьба двух требований нравственного закона представляется в искусстве борьбою двух
лиц.
Что касается до очертаний
отдельной человеческой фигуры, надобно сказать, что живопись уступает в этом отношении не только природе, но и скульптуре: она не может очерчивать так полно и определенно; зато, распоряжаясь красками, она изображает человека гораздо ближе к живой природе и может придавать его
лицу гораздо более выразительности, нежели скульптура.
Многие народы разно пытались воплотить свои мечты о справедливости в живое
лицо, создать господа для всех равного, и не однажды
отдельные люди, подчиняясь напору мысли народной, старались оковать её крепкими словами, дабы жила она вечно.
Варвара Васильевна лежала в
отдельной палате. На окне горел ночник, заставленный зеленою ширмочкою, в комнате стоял зеленоватый полумрак. Варвара Васильевна, бледная, с сдвинутыми бровями, лежала на спине и в бреду что-то тихо говорила.
Лицо было покрыто странными прыщами, они казались в темноте большими и черными. У изголовья сидела Темпераментова, истомленная двумя бессонными ночами. Доктор шепотом сказал...
«Плохие игрушки!» — сказал бы он сам себе, если бы имел время размыслить над этим. В его голове толпились еще некоторое время леса мачт, фантастические узоры,
отдельные, мертвые, как он сам, слова, но скоро все кончилось. Пэд сочно хрипел, и это были последние пары. Матросы, подбежав к капитану, с содроганием увидели негра:
лицо Пэда было черно, как чугун, даже шея приняла синевато-черный цвет крови, выступившей под кожей.
— А разве вам нельзя было в
отдельной книге, — спросил я, — переделать
лицо доктора, то есть откинуть в начале романа все подробности?
Эти подушки сами по себе уже составляли добрый багаж на одно
лицо, но они были так хорошо гарнированы, как будто каждая из них принадлежала
отдельному пассажиру: одна из подушек была в синем кубовом ситце с желтыми незабудками, — такие чаще всего бывают у путников из сельского духовенства; другая — в красном кумаче, что в большом употреблении по купечеству, а третья — в толстом полосатом тике — это уже настоящая штабс-капитанская.
— Есть такой стих секретный, — кто его знает, тот все может исделать, — это стих на счастье! Только — весь его никому, покамест, не надо знать — все слова розданы по
отдельным, разным
лицам, рассеяны, до срока, по всей земле. Так — понимаешь — надобно слова эти все собрать, составить весь стих…
Ночь метафизичнее, онтологичнее дня. Дневной покров не только в природе, но и в истории непрочен, он легко скрывается, в нем нет глубины. И весь смысл нашей эпохи, столь несчастливой для внешней жизни
отдельных людей, в обнажении бездны бытия, в стоянии
лицом к
лицу перед первоосновой жизни, в раскрытии «наследья рокового». Это и означает вступление в ночь...
«Мордою» его я, разумеется, не обижался, потому что не до амбиции мне было в это время, да и, повторяю вам, у них для оттенка таких излишних тонкостей, чтобы отличать звериную морду от человеческого
лица, и
отдельных слов еще не заведено.
Студент уже потерял нить и не говорил уже, а точно выпаливал
отдельными словами. Евграф Иванович слушал и молчал, как бы ошеломленный; но вдруг шея его побагровела, краска поползла по
лицу, и он задвигался.
Брат Павлин с трогательной наивностью перепутывал исторические события,
лица и
отдельные факты, так что Половецкому даже не хотелось его разубеждать. Ведь наивность — проявление нетронутой силы, а именно такой силой являлся брат Павлин. Все у него выходило как-то необыкновенно просто. И обитель, и о. игумен, и удивительная история города Бобыльска, и собственная жизнь — все в одном масштабе, и от всего веяло тем особенным теплом, какое дает только одна русская печка.